Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Мишель Уэльбек. “Карта и территория”

Актуальность vs. Современность. Чего в литературе должно быть больше? Что в ней в принципе должно быть?

До середины романа с подавляющим перевесом побеждала сиюминутная злободневность. Стоило подумать про «99 франков», как имя Бегбедера тут же всплывало на страницах. Но постепенно информационно-коммуникационный туман (мрак) безумного глобального арт-рынка рассеялся, и из пенной пучины экзистенциальной пустоты показались вершины чего-то более серьезного и вневременного.

Мир, в котором мы живем, и жизнь, которой мы живем, - ни фига не одно и то же, и, по большому счету, понятно, что важнее. Да и читать хочется о том, что не исчезнет утром, уступив своё место свежим новостным заголовкам.

Мне скорее понравилось, но к этой литературе надо привыкнуть. По счастью, писатели не страдают болезнью кинорежиссеров и не пишут многостраничных опусов в погоне за количеством знаков, ведь за них им никто не платит (кажется... я надеюсь...).

*     *     *

Collapse )

*     *     *

Наверное, любая литература – автофикшн в не меньшей степени, чем автобиография.

Элена Ферранте. “Неаполитанский квартет”

- Мама, а ты знаешь, что тётя Лина спит с Энцо, хотя они не женаты?

- Кто тебе это сказал?

- Рино. Энцо ему не отец.

- Это тоже тебе Рино сказал?

- Да, но тётя Лина подтвердила и всё мне объяснила.

- Что объяснила?

Она напряглась, пытаясь понять, сержусь я или нет.

- Рассказать тебе?

- Давай.

- У тёти Лины есть муж, как у тебя, его зовут Стефано Карраччи, он и есть папа Рино. Потом она стала жить с Энцо, Энцо Сканно, они спят вместе. Всё как у нас. У нас есть папа, его фамилия Айрота, но спишь ты с Нино, Нино Сарраторе.

Я улыбнулась:

- И как только ты запомнила столько фамилий!

- Тётя Лина говорит, что глупости все эти фамилии. Рино появился из её живота, живёт с ней, а фамилия у него Карраччи, как у отца. Мы вышли из твоего живота, живём с тобой, а не папой, а фамилия у нас Айрота.

- Ну и что?

- Ну как же ты не понимаешь, мама! Если кто-то говорит про живот тёти Лины, он скажет, что это живот Лины Черулло, а не Стефано Карраччи. А твой живот – это живот Элены Греко, а не Пьетро Айроты.

- И что из того?

- А то, что было бы правильнее, чтобы Рино был Рино Черулло, а мы – Деде и Эльза Греко.

- Это ты так решила?

- Нет, тётя Лина так говорит.

- А ты что думаешь?

- Я с ней согласна.

- Правда? Уверена?

- Правда. Совершенно уверена.

Эльза, видя, что мы не ссоримся, решила вмешаться:

- Мам, она всё врёт! Она сама сказала, что, когда выйдет замуж, будет Деде Карраччи!

- Сама ты врёшь! И вообще замолчи! – крикнула Деде.

- Почему Деде Карраччи? – спросила я Эльзу.

- Потому что она хочет выйти замуж за Рино.

- Тебе нравится Рино? – спросила я Деде.

- Да, – ответила Деде задиристым тоном. – Даже если мы не поженимся, будем спать вместе.

- С Рино?

- Ага, как тётя Лина с Энцо. И как вы с Нино.

- Мам, ты ей разрешишь? – ошарашила меня Эльза.

*     *     *

Это, без сомнения, лучший эпизод тетралогии.

Collapse )

Дейнека–Самохвалов в Манеже

Для меня это скорее история, чем живопись: не могу примириться с советской эстетикой. И чем дальше, тем большее неприятие она вызывает. “Москва-ква-ква”, “До свиданья, мальчики!” (Балтера), “Кубанские казаки” и “Свинарка и пастух” в одном флаконе.

Не моё, хотя любопытно и настроение поднялось, в большей степени, наверное, от забавности и некоторой несуразности происходящего: лёгкого налёта богемности слоняющихся по залам, получасового стояния в очереди (пересекая Исаакиевскую площадь, я наивно полагала, что истосковавшиеся по культуре люди оголтело рвутся только на колоннаду Исаакиевского собора) и кофе в “Гарсоне”.

Мне запомнились книжные иллюстрации, “Голубые сумерки” Самохвалова, “Зима” и “Парижанка” Дейнеки. Ни “Война”, ни “Труд”, ни “Спорт”, ни даже “Дети” не задевают никаких струн. Все время пытаюсь понять: люди действительно так жили и чувствовали или это всё-таки какая-то грандиозная мистификация, длящаяся почти 100 лет?

Самый страшный порок

…Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок.

Когда я читала “Мастера и Маргариту” в первый раз, мне врезалась в память эта фраза, скорее своей лаконичностью, чем смыслом, которого я тогда не понимала. Потребовалось полжизни и прочитать роман ещё раз пять, чтобы эта истина стала столь невыносимо ясной.

Сколько мерзких, отвратительных и при этом совершенно ненужных вещей люди делают из страха и невозможности (а точнее, даже нежелания) с ним бороться. Причём не из страха за жизнь, за здоровье, за близких – за весьма зыбкое и сомнительное благополучие, даже, скорее, за привычный обывательский комфорт, который не хочется потерять, потому что придётся создавать новый, за раковину, из которой потребуется вылезти и хотя бы раз посмотреть правде и жизни в глаза.

Казалось бы, как это мало – найти в себе мужество быть человеком, когда тебе это почти ничего не стоит, когда от этого не зависит ничего из того, что невозможно изменить, но оказывается, что это так недостижимо для многих людей! Задумываются ли они когда-нибудь о конечности земного бытия, о том, что будет с нами после?..

Я не боюсь смерти, потому что стараюсь жить так, чтобы в любой момент оказаться перед Богом с чистым сердцем, открытыми глазами и поднятой головой. Знают ли они, о чём это?..

А самые отъявленные подлецы, без сомнения, получаются из самых обыкновенных трусов.

  • Current Mood
    depressed depressed

“Хрусталь” Дарьи Жук

Я с детства ненавижу хрусталь, с того далёкого советского прошлого, когда он красовался в дедушкином серванте признаком положения, благополучия и достатка и был обещан мне в приданое. Дарья Жук неожиданно точно уловила и тонко передала символизм грубого хрустального ширпотреба в советской жизни: быть не хуже других, но и не выделяться, любить то, что любят все, восхищаться тем, чем принято, и ругать то, что положено. И ни на шаг не заступать за невидимые границы разрешённого мейнстрима, не выходить за рамки дозволенного: не государством – обывателями, серой, безликой, скучной массой, тяготящейся своим существованием и вымещающей зло на окружающих, мстящей всем, имеющим смысл жизни.

Collapse )

Алексей Иванов. “Сердце пармы”

Сердце пармыДавно собиралась прочитать “Сердце пармы”, но добралась до него только сейчас, долго проколебавшись перед книжной полкой в библиотеке между более новым “Ненастьем” и более внушительной “Пармой” и всё-таки сделав выбор в пользу долгого чтения.

Я скептически настроена по поводу своего скептицизма, и иногда всерьёз подумываю, что меня уже мало что может потрясти, особенно в литературе. Тем радостней и упоительней опьяняющее громадным, безбрежным пространством и временем “Сердце пармы”, его затягивающее, густое притяжение, его обволакивающий своей бесконечной глубиной мир.

Collapse )

Звёзды белых ночей - 2016

Вчера обсуждали цены на «Звезды белых ночей» в Livejournal. Потом для приличия я дома ещё немного повозмущалась. Единственное, на что хотелось пойти очень-очень – «Баядерка» с Вишневой и Терешкиной, но ее я пролетаю даже не из-за денег, так что чего уж. К остальному в целом равнодушна. Купила билет на «Жизель» с Вишнёвой/Ганьо. Может, не заменят.

zbn2016_rus1

Collapse )

Хамство

Иногда люди начинают хамить ни с того ни с сего, с места в карьер; в транспорте, в очереди, на автобусной остановке. Из желания поскандалить, обматерить, устроить истерику, выместить на ком-нибудь свою злобу. И какое же разочарование и бешенство появляется на их лице, когда ты не начинаешь хамить в ответ, безразлично, немного удивлённо и молча смотришь на происходящее. Ещё чуть-чуть, и, кажется, хватит удар. Или случится эпилептический припадок. Страшное зрелище.

Чеслав Милош. “Долина Иссы”

Обволакивающее обаяние бытия…

Милош



“Особенность долины Иссы – большее, чем в других местах, количество чертей. Может быть, трухлявые ивы, мельницы и заросли по берегам особенно удобны для существ, которые показываются людям, только когда сами того пожелают. Видевшие их говорят, что чёрт невысок, ростом с девятилетнего ребёнка, носит зелёный фрачок, жабо и белые чулки, волосы заплетает в косицу, а в башмаках с высокими каблуками пытается скрыть копыта, которых стесняется”.

“От бабки Михалины, или Миси, Томаш ни разу не получил ни одного подарка. Она не интересовалась им совершенно, зато какая это была личность! Она хлопала дверьми, всех бранила, ей не было дела до людей и до того, что они думают. Когда она злилась, то запиралась у себя на целые дни. Томаша, когда он был возле неё, охватывала радость – та самая, какую испытываешь, встретив в чаще белку или куницу. Как и они, бабушка Мися была лесным существом. На их мордочки было похоже её лицо с большим прямым носом между щеками, которые так выдавались вперёд, что ещё немного – и он исчез бы между ними. Глаза – как орехи, волосы тёмные, гладко зачёсанные; здоровье, чистота. В конце мая она начинала свои походы к реке, летом купалась по нескольку раз в день, осенью пробивала пяткой первый лёд. Зимой она тоже посвящала много времени всевозможным омовениям. Не меньше заботилась она и о чистоте в доме, а точнее, лишь в той его части, которую считала своей норкой. Помимо этого никаких других потребностей у неё не было. За стол бабка с дедом и Томаш садились вместе редко, ибо Мися не признавала регулярного питания, полагая, что от этого одна морока. Когда ей приходила охота, она бежала на кухню и уминала целые крынки простокваши, заедая её солёными огурцами или холодцом с уксусом – бабка Мися обожала острое и солёное. Эта нелюбовь к ритуалу тарелок и блюд – когда приятнее забраться в угол и подъедать, чтоб никто не видел, – была следствием её убеждения, что церемонии только понапрасну отнимают время, а также скупости. Что касается гостей, то её раздражало, что их надо развлекать, когда нет настроения, и кормить”.