Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Павел Селуков. “Добыть Тарковского”

Павел Селуков — почти мой ровесник (не все же читать о прошлом и вечном). По счастью, это не единственное и не главное его достоинство. Моя старшешкольная и раннестуденческая юность без труда узнается в его рассказах: будь то демонстративная вызывающая бравада с матерком вперемешку с Малевичем и Тарковским или элементарное отсутствие достаточного словарного запаса для будоражащей еще не закаленное молодое сознание на стыке девяностых-двухтысячных окружающей действительности, бурные эмоции по поводу которой можно выразить предельно кратко и емко несколькими словами. Всем понятно. Но и это — правда жизни — еще неочевидное литературное достоинство. (Хотя «считывание языковой фактуры» у Павла феноменальное!)

https://hvostova.blog/2021/05/15/selukov/

Музей-квартира А.А. Блока

…Дымный полдень, воскресенье

В доме сером и высоком

У морских ворот Невы.

Заснеженная Коломна, молчаливая в ожидании густеющих февральских сумерек; неторопливая, тихая и малолюдная: полусон-полуявь. Пустынный Банный мост, уснувшая подо льдом Пряжка, недымящие остовы фабричных труб вдалеке, неподвижные силуэты портовых кранов. Петербург Блока, непарадный, отстраненный, потусторонний, застрявший в безвременье. Время в квартире на Офицерской остановилось, а хозяин вышел прогуляться.

Фигура Блока необъяснимо притягательна, манит неподдающимися загадками, тайной, глубиной. И как субъективно ни относись к его стихам, его место в русской поэзии трудно переоценить.

В нашей жизни катастрофически не хватает маленьких скромных уютных квартирок, чайных посиделок, бесед об искусстве, стихов: всего того, что так бережно и с такой любовью хранят на Пряжке навсегда влюбленные в Блока.

Он здесь живой человек, окруженный тронутыми прикосновением обыкновенного ежедневного волшебства элементами быта: вещами, предметами, утварью, книгами. Дверной звонок, телефонный аппарат с номером 61200, фарфоровая белая такса с красными глазами, дедушкин болотный диван, чудаковатого вида бульотка, люстра, непостижимым образом сохранившаяся в многолюдной коммуналке на четвертом этаже, оставленная здесь при переезде к Александре Андреевне на второй, 60 лет неподвижно провисевшая в ожидании возвращения.

Милые домашние истории: как Сашура таскался в гимназию на Петроградской стороне, выбранную для того только, чтобы не ходить по ветреным мостам через Большую Неву, как пришел к нему - первому в Петербурге - и долго не решался войти, а в конце концов попал через черную лестницу и кухню приехавший из Рязани утомленный дорогой голодный Сергей Есенин, как стихотворно пикировался с Чуковским, будучи соучастником «Чукоккалы», о делах земных и хлебе насущном: дровах, керосине, пайках, - уже познавший большевистскую Россию Александр Блок.

Отдельный уголок этого дома - все, что связано с Александрой Андреевной: детское, шутливое, игрушечное, трогательное, теплое, светлое, пронесенное через невзгоды и перипетии судьбы.

* * *

«Следующая станция Обухово, железнодорожный остановочный пункт Обухово», - услышала я в метро, возвращаясь домой. Бедный, бедный русский язык!..

Алексей Иванов. “Тени тевтонов”

Я ждала выхода книги с лета, когда впервые прочитала о ней, с нетерпением, боясь пропустить. Не припомню, чтобы нечто подобное случалось ранее. Конечно, во многом потому что в современный литературный процесс я включена бессистемно и фрагментарно, а написанного сто, пятьдесят, двадцать лет назад ждать не приходится. Тем не менее, дело не только в этом. Похожие истории бывали с музыкальными альбомами, но любопытство и вполовину не было столь велико.

Не возьмусь определить, что заинтриговало больше: название, тема, аудиоформат или то, что это новый роман Иванова, но теперь, после, очевидно, что дело в звуке.

Я плохо воспринимаю тексты на слух и всегда предпочитаю читать глазами: чужие акценты и интонации, паузы и ритмы мешают, а иногда откровенно раздражают. Как правило, я слышу это НЕ ТАК, а значит, НЕ ТО.

В «Тенях тевтонов» нет этой границы «текст-звук», или проведена она столь искусно, что невидима и незаметна. Два разных чтеца создают две разных эпохи, два разных пространства, два разных мира: мрачное, скрипучее, замковое Средневековье Тевтонского ордена и существующая с ним в параллели оккупированная русскими Восточная Пруссия. Не такие уж они и разные: общее мифологизированное подсознание воспроизводит одно и то же - меняются только оболочки. Все повторяется, и любое повторение - зло.

Тщательно проработанное языковое наполнение романа, как и всегда у Иванова, одинаково емко и убедительно воспроизводит и пугающие правдоподобием реалии Третьего рейха, и романтический ореол разобранных на легенды крестоносцев.

Сюжетная динамика захватывает сразу и непреодолимо, держит, не отпускает, не дает отвлекаться на окружающую действительность, неинтересную и бесцветную.

Слух способствует отключению лучше зрения, погружает глубже, окутывает гуще, обступает непроходимей, дольше сохраняет послевкусие.

Неожиданный секрет плотной магии слова.

Майя Туровская. “7 1/2”

Я сторонник искусства, несущего в себе тоску по идеалу, выражающего стремление к нему. Я за искусство, которое даёт человеку Надежду и Веру. И чем более безнадёжен мир, о котором рассказывает художник, тем более, может быть, должен ощущаться противопоставляемый ему идеал – иначе просто было бы невозможно жить!

Как любая хорошая искусствоведческая работа, «7 1/2» выходит далеко за рамки Тарковского, за рамки кинематографа Тарковского. За рамки даже просто кино. Необъятный круг вопросов о роли искусства в нашей жизни, о его целях и смысле перемежается прозаично-практическими аспектами кинопроизводства, задевая по касательной живопись, музыку, литературу, историю.

Collapse )

“Мёртвые души” Григория Константинопольского

Чистейшей воды Гоголь. Несмотря на то, что действие перенесено в современную Россию, наложено на сегодняшний российский истеблишмент и дополнено подзакрученной интригой от комитетчиков. Кино с сохранённой литературной структурой: не многословием – точностью найденных интонаций и выразительностью речи, достойной самого Николая Васильевича.

Collapse )

Мишель Уэльбек. “Карта и территория”

Актуальность vs. Современность. Чего в литературе должно быть больше? Что в ней в принципе должно быть?

До середины романа с подавляющим перевесом побеждала сиюминутная злободневность. Стоило подумать про «99 франков», как имя Бегбедера тут же всплывало на страницах. Но постепенно информационно-коммуникационный туман (мрак) безумного глобального арт-рынка рассеялся, и из пенной пучины экзистенциальной пустоты показались вершины чего-то более серьезного и вневременного.

Мир, в котором мы живем, и жизнь, которой мы живем, - ни фига не одно и то же, и, по большому счету, понятно, что важнее. Да и читать хочется о том, что не исчезнет утром, уступив своё место свежим новостным заголовкам.

Мне скорее понравилось, но к этой литературе надо привыкнуть. По счастью, писатели не страдают болезнью кинорежиссеров и не пишут многостраничных опусов в погоне за количеством знаков, ведь за них им никто не платит (кажется... я надеюсь...).

*     *     *

Collapse )

*     *     *

Наверное, любая литература – автофикшн в не меньшей степени, чем автобиография.

“Евгений Онегин” из Венской оперы. 26 ноября 2019

Как это ни банально, «Евгений Онегин» - одна из двух русских опер, которые я люблю. И в ней, конечно, «Письмо Татьяны». Я услышала его в трансляции концерта Марины Ребеки из КЗЧ (жаль, что она ни разу так и не доехала до Петербурга и, видимо, в ближайшее время не собирается), и очень захотелось послушать его в целой опере. По счастью, на глаза попалась информация о трансляции из Венской оперы. Разница во времени позволила к ней подключиться.

Собственно, кроме Татьяны, слушать там было некого. Даже полонез был крайне невразумительным. Онегин-Пинхасович - более или менее в третьем действии, но истерил непозволительно много - сплошная пошлость.

То, что изображали Ленский-Бреслик и Гремин-Фурланетто (при всем моем уважении к последнему), я бы пением не назвала. Привычка современных оперных режиссёров превращать Ольгу в весьма распутную и беспринципную особу бесит до невозможности.

О костюмах и декорациях лучше не распространяться: в духе европейского минимализма с идиотскими яркими вкраплениями. Чего я не понимаю про эту оперу, так это почему ни разу я не видела малинового берета: неужели буквальное следование тексту хотя бы в таких мелочах настолько претит свободе режиссерского самовыражения?!

Марина Ребека летом будет петь трубадурскую Леонору тоже в Вене и тоже будет трансляция. А ещё я до безумия хочу послушать ее фаустовскую Маргариту и Виолетту, пока не поздно. Придётся, видимо, ловить ее в Риге.

А. Сальников. “Опосредованно”

Я бы не стала, скорее всего, читать роман, если бы не встреча с Алексеем Сальниковым: он оказался неожиданным писателем, сдвинутым на литре, что в современном ангажированном литературном пространстве сродни динозавру или того хуже – Змею Горынычу. Его спросили, почему, в сравнении с “Петровыми”, несмешно. По-моему, так очень даже смешно, гораздо смешнее, прямо с самого начала.

“При всей своей нелюбви к учёбе двоечники всегда знали, когда будет урок биологии о размножении человека и урок литературы о поэзии. Были бы у трудовика темы, отдельно посвящённые растворителю или клею “Момент”, они бы и эти уроки посещали, похихикивая и переглядываясь.

Collapse )

От “Сердца пармы” до “Пищеблока”, от “Петровых” до Цветаевой

Однажды, на старости лет, когда уже не нужно будет ходить на работу, а мозг ещё будет подавать признаки мысли, я стану писателем в стол. В облако, точнее. Поскольку всю жизнь я занимаюсь чем-то другим, моя фантазия неразвита и бедна, – я буду писать о том, что знаю, что помню, что меня окружает, что хочу сохранить. Загодя купленные тетради для черновиков уже пылятся на дне ящика письменного стола. Конечно, это не станет литературой, и от этого даже не скажу, что грустно, потому что её всегда много где-то рядом на книжной полке, на бесчисленном множестве книжных полок.

К концу мая накопившаяся усталость, суета, ожидание наступающего лета и предстоящего отпуска, а также первые дни школьных каникул обычно успешно борются с непреодолимым желанием посетить Книжный салон, но в этом году мы задели его хотя бы по касательной недолгими встречами с Алексеем Ивановым и Алексеем Сальниковым.

И если первый оказался именно тем, кого ожидаешь увидеть и услышать, с кем интересно и тянет поговорить и подумать, то второй стал полной неожиданностью. Впрочем, из книг Алексея Сальникова совершенно непонятно, какой он, этот писатель, даже не на самом деле, а вообще, и потому, видимо, каким бы ни оказался в итоге, – всё было бы странным. Он вернул меня к стихам, к поэтам, к несиюминутным книгам.

Я не собиралась читать ни “Пищеблок”, ни “Опосредованно”, но страстно потянуло к обоим. Последний – уже.

“Зеркала” Марины Мигуновой

Раз! – опрокинула стакан!

И всё, что жаждало пролиться, -

Вся соль из глаз, вся кровь из ран -

со скатерти – на половицы.

И – гроба нет! Разлуки – нет!

Стол расколдован, дом разбужен.

Как смерть – на свадебный обед,

Я – жизнь, пришедшая на ужин.

Снять фильм о поэте очень трудно, тем более – о таком. Как воссоздать на экране мир, в котором абсолют – речь? Несмотря на некоторую стилистическую рваность, искусственность отдельных интонаций, неубедительность отдельных эпизодов (связанных преимущественно с Алей), создателям фильма удалось ухватить и передать несколько очень важных вещей о Цветаевой.

Collapse )