Category: литература

“Евгений Онегин” из Венской оперы. 26 ноября 2019

Как это ни банально, «Евгений Онегин» - одна из двух русских опер, которые я люблю. И в ней, конечно, «Письмо Татьяны». Я услышала его в трансляции концерта Марины Ребеки из КЗЧ (жаль, что она ни разу так и не доехала до Петербурга и, видимо, в ближайшее время не собирается), и очень захотелось послушать его в целой опере. По счастью, на глаза попалась информация о трансляции из Венской оперы. Разница во времени позволила к ней подключиться.

Собственно, кроме Татьяны, слушать там было некого. Даже полонез был крайне невразумительным. Онегин-Пинхасович - более или менее в третьем действии, но истерил непозволительно много - сплошная пошлость.

То, что изображали Ленский-Бреслик и Гремин-Фурланетто (при всем моем уважении к последнему), я бы пением не назвала. Привычка современных оперных режиссёров превращать Ольгу в весьма распутную и беспринципную особу бесит до невозможности.

О костюмах и декорациях лучше не распространяться: в духе европейского минимализма с идиотскими яркими вкраплениями. Чего я не понимаю про эту оперу, так это почему ни разу я не видела малинового берета: неужели буквальное следование тексту хотя бы в таких мелочах настолько претит свободе режиссерского самовыражения?!

Марина Ребека летом будет петь трубадурскую Леонору тоже в Вене и тоже будет трансляция. А ещё я до безумия хочу послушать ее фаустовскую Маргариту и Виолетту, пока не поздно. Придётся, видимо, ловить ее в Риге.

А. Сальников. “Опосредованно”

Я бы не стала, скорее всего, читать роман, если бы не встреча с Алексеем Сальниковым: он оказался неожиданным писателем, сдвинутым на литре, что в современном ангажированном литературном пространстве сродни динозавру или того хуже – Змею Горынычу. Его спросили, почему, в сравнении с “Петровыми”, несмешно. По-моему, так очень даже смешно, гораздо смешнее, прямо с самого начала.

“При всей своей нелюбви к учёбе двоечники всегда знали, когда будет урок биологии о размножении человека и урок литературы о поэзии. Были бы у трудовика темы, отдельно посвящённые растворителю или клею “Момент”, они бы и эти уроки посещали, похихикивая и переглядываясь.

Collapse )

От “Сердца пармы” до “Пищеблока”, от “Петровых” до Цветаевой

Однажды, на старости лет, когда уже не нужно будет ходить на работу, а мозг ещё будет подавать признаки мысли, я стану писателем в стол. В облако, точнее. Поскольку всю жизнь я занимаюсь чем-то другим, моя фантазия неразвита и бедна, – я буду писать о том, что знаю, что помню, что меня окружает, что хочу сохранить. Загодя купленные тетради для черновиков уже пылятся на дне ящика письменного стола. Конечно, это не станет литературой, и от этого даже не скажу, что грустно, потому что её всегда много где-то рядом на книжной полке, на бесчисленном множестве книжных полок.

К концу мая накопившаяся усталость, суета, ожидание наступающего лета и предстоящего отпуска, а также первые дни школьных каникул обычно успешно борются с непреодолимым желанием посетить Книжный салон, но в этом году мы задели его хотя бы по касательной недолгими встречами с Алексеем Ивановым и Алексеем Сальниковым.

И если первый оказался именно тем, кого ожидаешь увидеть и услышать, с кем интересно и тянет поговорить и подумать, то второй стал полной неожиданностью. Впрочем, из книг Алексея Сальникова совершенно непонятно, какой он, этот писатель, даже не на самом деле, а вообще, и потому, видимо, каким бы ни оказался в итоге, – всё было бы странным. Он вернул меня к стихам, к поэтам, к несиюминутным книгам.

Я не собиралась читать ни “Пищеблок”, ни “Опосредованно”, но страстно потянуло к обоим. Последний – уже.

“Охранная грамота”

Я прочитала “Доктора Живаго” в школе. Он застал меня врасплох, перевернул мои представления о Пастернаке, опрокинул сложившееся восприятие литературного процесса, сразу же оставил дикое, непреодолимое желание перечитать.

После второго раза в сознании появился тихий, спокойный, домашний, уютный, знакомый, любимый закуток, прочно занятый “Доктором Живаго”. Но постепенно границы размывались, краски тускнели, сюжет заволакивался образами, и от внушительного романа осталось двадцать пять стихотворений, не потерявших своей первозданной прелести. Я люблю роман по-прежнему, как любят первую любовь, но восхищаюсь только стихами.

Мне попался “Отмытый роман” Ивана Толстого, я нашла “Новые факты и находки”. Оставляя в стороне вопрос о русском издании, Нобелевской премии и американской разведке, я задумалась над тем, что не читала ни “Детства Люверс”, ни “Охранной грамоты”. Она кажется мне много прекраснее поздней прозы.

Венеция, Марбург и даже Милан заворожили меня, как и ослепительная комета Маяковского в конце, как и прощание с музыкой вначале, как студенческие годы и философские метанья, как свободное путешествие по Европе, которое трудно вообразить иначе чем сказкой.

Collapse )

“Дон Кихот” в Мариинском театре. 21 июня 2018

Трёхчасовой балет кажется безумно коротким, если это летний «Дон Кихот» с Викторией Терёшкиной и Кимином Кимом. Ослепительный миг, промелькнувший яркой вспышкой и засевший маленьким осколком прекрасного воспоминания, вобравшим в себя всё, за что можно если не любить, то хотя бы принимать окружающий мир.

Collapse )

Александр Иличевский. “Перс”

Как любой хороший и толстый роман, “Перс” сравним со вселенной. Вечность и бесконечность пространства в нём не кажутся недосягаемыми и непостижимыми – они естественный ареал обитания частных судеб, вплетённых невидимыми нитями в плотную ткань истории человечества. Где грань между тем, что меня касается, и тем, что нет? есть ли она?..

Collapse )

Алексей Иванов. “Ненастье”

“За синими крышами дач, за кронами неурожайных яблонь чёрный небосвод с краю багрово потеплел. Но это был отсвет пожара, а не рассвета. Рассвет разгорался невообразимо далеко от деревни Ненастье – над хребтами Гиндукуша,  над побережьем Малабара. Ненастье пока ещё лежало в темноте этой долгой субботы. Хотя на Земле, пусть и очень далеко, всё равно уже началось воскресенье”.

НенастьеХороший романист – это не просто мастер художественного слова, внимательный наблюдатель, изобретательный фантазёр и умелый рассказчик. Это ещё и очень умный человек, способный выстроить конструкцию романа так, чтобы жёсткая, просчитанная, выверенная структура оставалась незаметной, невидимой, как бы отсутствующей, но состояла бы при этом из прочных направляющих, создающих напряжение, удерживающих внимание читателя, препятствующих “провисанию” сюжета, ведущих из мгновенного начала к логичному финалу, создающих плотный, насыщенный, наполненный героями и событиями параллельный мир без белых пятен и чёрных дыр.

Collapse )

Август Стриндберг. “На пути в Дамаск”

Стриндберг

Читать в мрачном расположении духа губительно для книги. Такая достоевщина, что и Фёдор Михайлович был бы в недоумении, и не могу сказать, что мне это не нравится. Наверное, Стриндберг писал совсем не об этом.

Collapse )

Милан Кундера. “Бессмертие”


“Это огромное счастье, что до сих пор войны затевали только мужчины. Если бы их вели женщины, в своей жестокости они были бы до того последовательны. что нынче на земном шаре не осталось бы ни одного человека”.


Второе предложение, по-моему, лишнее. Не только ничего не добавляет, но и снижает ценность первого, растворяет, размывает его точность.

Бессмертие

Collapse )