?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

“Охранная грамота”

Я прочитала “Доктора Живаго” в школе. Он застал меня врасплох, перевернул мои представления о Пастернаке, опрокинул сложившееся восприятие литературного процесса, сразу же оставил дикое, непреодолимое желание перечитать.

После второго раза в сознании появился тихий, спокойный, домашний, уютный, знакомый, любимый закуток, прочно занятый “Доктором Живаго”. Но постепенно границы размывались, краски тускнели, сюжет заволакивался образами, и от внушительного романа осталось двадцать пять стихотворений, не потерявших своей первозданной прелести. Я люблю роман по-прежнему, как любят первую любовь, но восхищаюсь только стихами.

Мне попался “Отмытый роман” Ивана Толстого, я нашла “Новые факты и находки”. Оставляя в стороне вопрос о русском издании, Нобелевской премии и американской разведке, я задумалась над тем, что не читала ни “Детства Люверс”, ни “Охранной грамоты”. Она кажется мне много прекраснее поздней прозы.

Венеция, Марбург и даже Милан заворожили меня, как и ослепительная комета Маяковского в конце, как и прощание с музыкой вначале, как студенческие годы и философские метанья, как свободное путешествие по Европе, которое трудно вообразить иначе чем сказкой.

“Иллюзия самостоятельности достигалась такой умеренностью в пище, что ко всему присоединялся ещё и голод и окончательно превращал ночь в день в пустопорожней квартире”.

“Круг предметов, читавшихся по нашей группе, был так же далёк от идеала, как и способ их преподавания. Это была странная мешанина из отжившей метафизики и неоперившегося просвещенства. Согласья ради оба направления поступались последними остатками смысла, который мог бы им ещё принадлежать, взятым в отдельности”.

“Следствия недосыпанья не замедлили сказаться. Я был в Милане полдня и не запомнил его. Только собор, всё время менявшийся в лице, пока я шёл к нему городом в зависимости от перекрёстков, с которых он последовательно открывался, смутно запечатлелся мне. Он тающим глетчером неоднократно вырастал на синем отвесе августовской жары и словно питал льдом и водой многочисленные кофейни Милана. Когда наконец неширокая площадь поставила меня к его подошве и я задрал голову, он съехал в меня всем хором и шорохом своих пилястр и башенок, как снежная пробка по коленчатому голенищу водосточной трубы”.

“Итак, и меня коснулось это счастье. И мне посчастливилось узнать, что можно день за днём ходить на свиданье с куском застроенного пространства, как с живою личностью.

С какой стороны ни идти на пьяццу, на всех подступах к ней стережёт мгновенье, когда дыханье учащается и, ускоряя шаг, ноги сами начинают нести к ней навстречу. Со стороны ли мерчерии или телеграфа дорога в какой-то момент становится подобьем преддверья, и, раскинув свою собственную, широко расчерченную поднебесную, площадь выводит, как на приём: кампанилу, собор, дворец дожей и трёхстороннюю галерею”.

“Когда искусство воздвигало дворцы для поработителей, ему верили. Думали, что оно делит общие воззрения и разделит в будущем общую участь. Но именно этого не случилось. Языком дворцов оказался язык забвения, а вовсе не тот панталонный язык, который им ошибочно приписывали. Панталонные цели истлели, дворцы остались.

И осталась живопись Венеции. Со вкусом её горячих ключей я был знаком с детства по репродукциям и в вывозном музейном разливе. Но надо было попасть на их месторождение, чтобы, в отличие от отдельных картин, увидать самое живопись, как золотую топь, как один из первичных омутов творчества”.

“При виде котла пугаются его клокотанья. Министры уверяют, что это в порядке вещей и чем совершеннее котлы, тем страшнее. Излагается техника государственных преобразований, заключающаяся в переводе тепловой энергии в двигательную и гласящая, что государства только тогда и процветают, когда грозят взрывом и не взрываются. Тогда, зажмурясь от страха, берутся за ручку свистка и со всей прирождённой мягкостью устраивают Ходынку, кишинёвский погром и Девятое января и сконфуженно отходят в сторону, к семье и временно прерванному дневнику.

Министры хватаются за голову. Окончательно выясняется, что территориальными далями правят недалёкие люди. Объясненья пропадают даром, советы не достигают цели. Широта отвлечённой истины ни разу не пережита ими. Это рабы ближайших очевидностей, заключающие от подобного к подобному. Переучивать их поздно, развязка приближается. Подчиняясь увольнительному рескрипту, их оставляют на её произвол.

Они видят её приближенье. От её угроз и требований бросаются к тому, что есть самого тревожного и требовательного в доме. Генриэтты, Марии-Антуанетты и Александры получают всё больший голос в страшном хоре.”

“Когда я возвращался из-за границы, было столетье отечественной войны. Дорогу из Брестской переименовали в Александровскую. Станции побелили, сторожей при колоколах одели в чистые рубахи. Станционное зданье в Кубинке было утыкано флагами, у дверей стоял усиленный караул. поблизости происходил высочайший смотр, и поэтому случаю платформа горела ярким развалом рыхлого и не везде ещё притоптанного песку.

Воспоминаний о празднуемых событиях это в едущих не вызывало. Юбилейное убранство дышало главной особенностью царствованья – равнодушьем к родной истории. И если торжества на чём и отражались, то не на ходе мыслей, а на ходе поезда, потому что его дольше положенного задерживали на станциях и чаще обычного останавливали в поле семафором”.

“Вскоре после Февральской революции я вернулся в Москву. Из Петрограда приехал и остановился в Столешниковом переулке Маяковский. Утром я зашёл к нему в гостиницу. Он вставал и, одеваясь, читал мне новые “Войну и мир”. Я не стал распространяться о впечатленьи. Он прочёл его в моих глазах. Кроме того, мера его действия на меня была ему известна. Я заговорил о футуризме и сказал, как чудно было бы, если бы он теперь всё это гласно послал к чертям. Смеясь, он почти со мной соглашался”.

Хочется просто писать стихи, или, по крайней мере, о стихах. Или хотя бы читать их. Но приходится так много, так утомительно заботиться о земном.

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
once_for_all
Mar. 6th, 2019 05:21 pm (UTC)

Мне Детство Люверс понравилось больше чем Живаго. Правда, лет 20 было, когда прочла.

Чем старше, тем больше фальши чувствуешь в любовном треугольнике.

hvostova
Mar. 6th, 2019 09:56 pm (UTC)
"Детство Люверс" я ещё не прочитала, но "Охранная грамота" лучше, мне кажется, и дело даже не в сюжете (хотя, конечно, в романе - и в нём тоже), просто написано легче и непосредственнее, ярче и ёмче.
yudinkostik
Mar. 6th, 2019 10:15 pm (UTC)
мне "Охранная грамота" тоже больше нравится...
мне кажется, у Пастернака не было вообще дара романиста... т.е. умения плести длинные нити, естественным образом переплетающиеся, у него даже длинные стихотворения, на мой взгляд, обычно слабее коротких... он мастер чувственного образа, вспышки, наплыва эмоций, но не большой формы... и в этом смысле "Охранная грамота" для него естественнее, ему не приходится придумывать искусственных приемов, чтобы объединить повествование в целое (как это пришлось делать в "Докторе Живаго")...
hvostova
Mar. 6th, 2019 10:32 pm (UTC)
Полностью поддерживаю: и про "Грамоту", и про "Живаго", и про длинные стихотворения.

Захотелось съездить даже в Марбург:)
yudinkostik
Mar. 6th, 2019 10:35 pm (UTC)
к профессору Когену:))
hvostova
Mar. 6th, 2019 10:38 pm (UTC)
Почему-то кажется, что там несильно всё изменилось.
( 6 comments — Leave a comment )

Profile

hvostova
Kcenya Hvostova

Latest Month

July 2019
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by chasethestars